На нет и кина нет! (kinanet) wrote,
На нет и кина нет!
kinanet

Categories:

И только связка ключей…

Не надо мне числа: я был, и есмь, и буду,
жизнь - чудо из чудес, и на колени чуду
один, как сирота, я сам себя кладу,
один, среди зеркал - в ограде отражений
морей и городов, лучащихся в чаду.
И мать в слезах берёт ребёнка на колени.
(Арсений Тарковский)

Хотя в фильме «Ностальгия» Андрея Тарковского, снятом в Италии, цитируется несколько строчек из двух стихотворений его отца, поэта Арсения Тарковского («Я свеча, я сгорел на пиру» и «Я в детстве заболел» - второе из них, судя по «Мартирологу», режиссёр хотел использовать ещё в «Зеркале»), почему-то хочется найти дополнительные ассоциации для лучшего понимания этого произведения, активно не принимаемого некоторыми зрителями, даже из числа прежних поклонников. Но одновременно «Ностальгия», наряду с «Солярисом», может неожиданно стать для кого-то наиболее личным и поистине близким творением - вопреки крайней удалённости от тематики и проблематики, будь то пребывание главного героя за границей, вдали от родины, где он чувствует себя абсолютно чужим, или же существование вообще в космосе, на орбитальной станции около загадочного и непостижимого Океана Соляриса.
Как ни покажется странным, «Ностальгия» и «Солярис» словно глядятся друг в друга, необычно и по-своему концептуально отражаясь, будто в зеркалах. Также можно себе представить, что это как две половинки одного портрета, составленного на крупном плане из разных лиц, вдруг ставших похожими, что запечатлено в эмблематичном финале «Персоны» столь ценимого Тарковским шведского мастера Ингмара Бергмана (пусть «самой бергмановской» картиной является последующее «Жертвоприношение», и не только потому, что съёмки проходили в Швеции). И именно в «Солярисе» и «Ностальгии» постановщик прибегает к помощи заключительных кадров-эмблем, выходящих далеко за пределы символического или просто метафорического значения. Ведь следует посчитать своеобразными рифмами воспроизведённый островок со столь дорогим сердцу земным домом посреди безбрежного Океана Соляриса, что позволяет запоздало испытать «спасительную горечь ностальгии», и кусочек утраченной родины на фоне стен величественного собора, где продолжает неподвижно сидеть у лужи, вроде бы позаимствованной из рассказанного анекдота, вовсе не умерший герой.

И подобно тому, как не утихают споры насчёт возвращения Криса Кельвина на Землю и по поводу установления желанного контакта с Неизвестным, которое ждёт нас среди звёзд, так и в самом конце «Ностальгии» можно засомневаться относительно смерти российского поэта Андрея Горчакова на чужбине, даже несмотря на то, что Андрей Тарковский предсказал собственную кончину всего лишь через три с половиной года далеко от родины, куда ему не было позволено вернуться. Вот и в «Зеркале» режиссёр внял уговорам, всё-таки убрав кадр со своим лицом и оставив на экране лишь тело больного человека, будто бы готового умереть, из-за чего финальный проход у леса воспринимается многими в качестве посмертного видения данного персонажа, имеющего явную автобиографическую природу.
Вообще-то «Ностальгия» содержит такую же сновиденческую структуру, как и «Зеркало», начинаясь с тягучего и медитативного сна о давно потерянном рае призрачных и в то же время навязчивых воспоминаний из детства и завершаясь словно реализованной грёзой о собственном возвращении туда, где «наша родина, сынок!». Надо вспомнить начало уже процитированного стихотворения Арсения Тарковского:
«И это снилось мне, и это снится мне,
И это мне ещё когда-нибудь приснится,
И повторится всё, и всё довоплотится,
И вам приснится всё, что видел я во сне».
Как раз кинематограф, будучи сном наяву, отражает сложный мыслительный и эмоциональный процесс самоидентификации главного героя «Ностальгии», который должен не только обрести себя в этом мире, довоплотиться в полной мере до того человека, коим был задуман изначально, но и ожидать от окружающей действительности, давно сбившейся с пути, судя по лихорадочному монологу местного блаженного Доменико, возврата к своим истокам и к постижению истинного предназначения человеческой цивилизации. Общение Горчакова с Доменико (а ведь его имя - производное от латинского Dominus, то есть Господь, Всевышний), чей парадоксальный лозунг гласит: «1+1=1», точно напоминает разговоры Кельвина со Снаутом, в том числе сказанную в библиотеке на орбитальной станции знаменитую фразу: «Нам нужно зеркало… Человеку нужен человек». Две различные индивидуальности, даже противоположные персоны (1 и 1), неотступно тянутся друг к другу, словно надеясь в этом взаимопознании выйти на совершенно иной уровень миросозерцания и постичь реальность уже из высших, надчеловеческих сфер. Блаженный и поэт - как две ипостаси одной натуры, которым предстоит некогда стать единым целым в виде новой сущности, будто заглавной 1.
Своего рода двойничество этих персонажей проявляется в том, что оба, пусть и по разным причинам, лишены дома и семьи, оторваны от корней, которые связывали их с прежним укладом существования, оказались чуждыми и неприкаянными, одинокими путниками в мире, не признаваемом ими самими и фактически не признающем их. Они пытаются как-то цепляться за обрывки прошлого бытия, удержаться изо всех сил, балансируя на грани безумия или смерти, совершить акт самопожертвования, очистившись в снопе огня (закадровый герой-рассказчик в «Зеркале» припоминал, что ангел явился Моисею в качестве горящего куста, а принудительное исчезновение Хари в «Солярисе» описывалось Снаутом так: «вспышка света и ветер») или пронеся зажжённую свечу через бассейн, где уже нет воды.
Ведь огонь и вода - постоянные образы в фильмах Андрея Тарковского, закреплённые в памяти с детских времён, как большой пожар на хуторе в «Зеркале», или же это является мучительным осознанием того, что место, где на самом деле родился в деревне на большом кухонном столе, давно пропало со света, лежит где-то на дне Рыбинского водохранилища. И не может быть возврата туда, где появился впервые. А связка ключей, которыми изредка позвякивает главный персонаж «Ностальгии», засунув руку в карман практически не снимаемого им пальто, представляется почти такой же зыбкой метафорой личной связи с родиной, как и несколько простодушное желание Криса Кельвина в «Солярисе» услышать хоть какое-то подобие земных звуков благодаря шелестящим бумажным полоскам, прикреплённым в его каюте на космической станции.
Ещё одна ассоциативная перекличка «Ностальгии» и «Соляриса» состоит в том, что образы детей, всё-таки появляющихся в этих картинах, позволяют обнаружить почти ускользающую нить, которая может связать с утерянным миром и дать некую надежду на внутреннее очищение и преображение. И если в случае с «Ностальгией» приходят на ум строки Арсения Тарковского, включая заключительную в стихотворении: «И мать в слезах берёт ребёнка на колени», то по поводу «Соляриса» надо упомянуть вот это:
«Мы ещё не зачали ребёнка,
а уже у него под ногой
никуда выгибается плёнка
на орбите его круговой».
Финалы обеих лент, как их ни трактуй, оставляют впечатление, что происходит неизбежное и закономерное перерождение - и если не спасается тело, то спасается душа.
Subscribe

  • Кинокадавр какой-то!

    На данный момент я посмотрел девять фильмов из пятнадцати, вошедших в конкурсную программу «Кинотавра», который вроде как именуется у нас…

  • В безвыходной ситуации читай Достоевского

    Не припомню где-либо в кино вот какой постмодернистский ход, использованный в фильме "Неприятель" югославского режиссёра Живоина Павловича,…

  • Ещё восемь недель до премьеры в Доме кино

    Поскольку ко мне вчера обратились двое с вопросом про премьеру фильма "...и будет дочь" 1 декабря в московском Доме кино, я понял, что…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment