На нет и кина нет! (kinanet) wrote,
На нет и кина нет!
kinanet

Categories:

Безмолвие и красота

Знаменитый документальный фильм «Шоа» французского режиссёра Клода Ланзманна, увиденный мною спустя почти три десятилетия после выхода (а снимался он вообще со второй половины 70-х годов), поражает воображение и существенно прочищает мозги, заставляя иначе смотреть на историю ХХ века и в целом на мир, вовсе не так, как этого следовало бы ожидать от картины, посвящённой Холокосту, то есть истреблению евреев во время второй мировой войны. Ланзманн намеренно использовал другое слово - «шоа», что на иврите означает практически то же самое: «катастрофа», «истребление». И далеко не сразу понимаешь, зачем ему это понадобилось - тем более, если многие привыкли именовать геноцид евреев как раз Холокостом.
Надо сказать, что длящееся девять часов повествование выстроено по довольно сложному принципу, хотя внешне может показаться, что «Шоа» прост и обычен: интервью с уцелевшими узниками гетто и концлагерей чередуются со съёмками реальных мест, порою сильно изменившихся со времён войны; почти подпольно заснятые беседы с бывшими нацистами документально подтверждаются различными выкладками технического и организационного плана, что позволяет точнее убедиться, как действовал запущенный в ход «конвейер смерти». Клод Ланзманн, сам нередко появляясь в кадре, не столь уж вмешивается в происходящее: он внимательно слушает, задаёт наводящие, а иногда провокационные вопросы, порою отпускает иронические реплики, в общем-то, ведёт себя как журналист, упорно докапывающийся до истины. И только позволяет использовать из типичных кинематографических средств (кстати, одним из главных операторов был Вильям Любчански, сотрудничавший с целым рядом крупных режиссёров - от Жан-Люк Годара и Жака Риветта до Отара Иоселиани) проезды камеры вдоль полей, где захоранивали останки всех умерщвлённых, или же тех территорий, где располагались фабрики по уничтожению людей, а ещё даёт неоднократно в качестве своеобразного рефрена повторяющиеся кадры с железнодорожными составами, которые как бы продолжают и поныне доставлять в пункты назначения свой «смертоносный груз» - точнее, сотни тысяч обречённых на гибель в «душегубках» и печах крематория.
И тут возникает неожиданная ассоциация, пусть и подкреплённая чисто зрительно: подобно тому, как далеко не первый из показанных «люмьеровских кинопримитивов» стал своего рода символом кинематографа и многими воспринимается ошибочно в качестве «мифического локомотива», словно прорвавшего полотно экрана и понёсшегося прямо в зал, приводя в ужас сидящую на впервые устроенном сеансе парижскую публику вскоре после Рождества 1895 года, так и «Шоа» можно посчитать открытием и вехой лишь на том основании, что это - «Прибытие поезда на станцию Освенцим» или же «Прибытие поезда на станцию Треблинка». Историко-эпический триллер Ланзманна бьёт по нервам хотя бы этой методичной и неотвратимой картиной надвигающегося и потом проносящегося мимо грузового и даже пассажирского поезда, поскольку евреев из Западной Европы, вполне обеспеченных господ из Нидерландов, Бельгии или Италии, доставляли чуть ли не в первом классе и по экскурсионным расценкам (!), устраивая им «чартерные поездки» в Польшу, заканчивающиеся в газовой камере…
У ленты «Шоа» есть своя архитектоника, особо необходимая в подобных полотнах многоуровневого толка. И, возможно, правы те, кто посмотрел её за один раз на длинном киносеансе в течение дня (помнится, впервые был устроен показ в московском Доме кино на Неделе французского кино ещё в 1987 году, но тогда фильм разбили на две части). А ведь монтаж отснятого материала осуществлялся целых пять лет, причём Клод Ланзманн не вставил в картину очень ценные и важные интервью, потом использовав их в других работах - например, «Собибор, 14 октября 1943 года, 16 часов» (2001) о восстании узников-евреев в данном концлагере на территории Польши. Но он хорошо знал, как поначалу можно зацепить зрителей, погрузив их в своеобразное состояние безмолвия и красоты посреди той природы, которая была и осталась прекрасной вне зависимости от того, что творилось страшного и бесчеловечного несколько десятков лет назад. И мотив тишины затем не раз возникает в рассказах очевидцев, которые дружно и не сговариваясь описывают, что ужасающему моменту уничтожения людей предшествовало полное безмолвие в окружающем мире. Как в прославленной ленте «Ночь и туман» Алена Рене тон задают два этих образа, которые, как выясняется, означают нечто более пугающее и неотступное, фактически являясь эвфемизмом самой Смерти, так и в «Шоа» тема величественного покоя всего сущего перед надвигающейся катастрофой воздействует куда сильнее, чем невыносимые кадры физического истребления, коих вообще нет в фильме Ланзманна!
Но есть подробные свидетельства тех, кто выжил; имеются воспоминания жителей тамошних мест; включены тайно заснятые разговоры (это всё-таки вызывает сомнения этического плана) с прежними «винтиками» громадной системы уничтожения; весьма интересные интервью дали историк Рауль Хильберг и Ян Карский, который был в годы войны связным Польского правительства в изгнании; приведены некоторые документы - как следовало бы усовершенствовать «душегубки», расписания спецпоездов и расценки на доставку «человеческого груза» по железной дороге… Кстати, если проверить фильм по ключевым точкам (например, треть, половина и две трети повествования), то именно в них содержится решающая для понимания общего замысла автора, наиболее исчерпывающая информация.
И тогда постигаешь, что это кино - о чересчур бюрократизированном, упорядоченном, регламентированном и в то же время уже вышедшем из-под контроля, неуправляемом геноциде со стороны тех, кто насобирал отовсюду, как бесталанный школяр, чужие идейки, ходившие на протяжении веков, и слепо реализовал их в виде «окончательного решения» еврейского вопроса на механическом уровне конвейерного производства. Если о Сталине теперь говорят как об «эффективном менеджере», то Гитлер и его приспешники были упёртыми «канцелярскими крысами», которые однажды запустили машину по уничтожению целых народов, прежде всего - евреев, а потом сами оказались автоматизированными придатками по обслуживанию громадного и неповоротливого Молоха. Достаточно послушать в «Шоа» рассказы тех, кто знал это не понаслышке, чтобы убедиться, насколько Кафка стал былью не только для сталинского режима, но и для Третьего Рейха.
Изначальная запрограммированность на тупое и дотошное исполнительство привела к тому, что практически все (от ненавистных евреев, которых заставили помогать уничтожать своих же собратьев, чтобы непременно выжить самим, до высокопоставленных арийцев, принуждённых разрабатывать всё новые и новые методы массового истребления) были вовлечены в гигантскую мясорубку, заглатывающую уже миллионы жертв. Немецкая дисциплина и страсть к пресловутому ordnung обернулись тем, что высказанная на одном из совещаний нацистов в берлинском пригороде Ваннзее 20 января 1942 года мысль о Endlösung, будучи доведённой при своём воплощении до полного абсурда, превратилась в проклятие для всей системы, которая не выдержала сверхнапряжения - и нараставшие сбои закончились оглушительным крахом. Многовековой христианский антисемитизм, возведённый до уровня государственной национальной политики, а главное - беспощадно и окончательно реализованный на практике, в итоге похоронил Третий Рейх. Можно сказать так: нацистов испортил еврейский вопрос.
Оценка - 9 (из 10).
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments