May 8th, 2018

"Загородил полнеба гений..."

60 лет без "Золотой пальмовой ветви"

Сегодня открывается 71-й Каннский кинофестиваль. В мае 1958 года в первый и пока что единственный раз обладателем "Золотой пальмовой ветви" стал советский фильм "Летят журавли" Михаила Калатозова. А Большой приз жюри не доставался нам с 1994 года, когда наградили российскую ленту "Утомлённые солнцем" Никиты Михалкова. В этом году на удивление сразу две отечественные картины в конкурсе Канна - "Лето" Кирилла Серебренникова (показ состоится уже завтра) и "Айка" Сергея Дворцевого. Наверняка должны отметить одну из них какой-либо премией.
UPD. Позвонили сейчас с одного из телеканалов с просьбой дать прогноз насчёт шансов наших фильмов на Каннском фестивале. Как только я упомянул о том, что лента Серебренникова, находящегося почти год под домашним арестом, могла попасть в конкурс именно в пику режиму в России, связь прервалась.
"Загородил полнеба гений..."

Эдмунд, агнец Божий

Было даже боязно пересматривать через много лет фильм «Германия, год нулевой» Роберто Росселлини, который некогда произвёл на меня сногсшибательное впечатление не только из-за подлинно трагического строя повествования (в этом смысле вполне можно воспринимать данное произведение как современный аналог классической трагедии), но и благодаря глубине проникновения автора в беды и страдания чужой - и в какой-то степени чуждой! - страны, низвергнутой в бездну. Конечно, кто-то припомнит, что сам Росселлини начал свою деятельность в кино чуть ли не с пропагандистских лент в угоду фашистскому режиму Муссолини, однако целиком и полностью реабилитировал себя, создав этапную картину «Рим, открытый город» тоже трагического плана, антинацистскую по духу, которая к тому же заложила истинные основы такого направления, как итальянский неореализм.
И тем не менее - со стороны этого режиссёра, который летом 1947 года отправился именно в Германию, чтобы снять третью часть своеобразной трилогии о войне и её последствиях, как физических, так и душевных (вторым фильмом оказался «Земляк», рассказавший об освобождении Италии американцами), был несомненный вызов, подчёркнутый тем обстоятельством, что поведанное на экране словно увидено не посторонним наблюдателем, а непосредственным участником подчас душераздирающих событий. Разумеется, Роберто Росселлини был способен прочувствовать изнутри комплекс вины немцев за поражение собственной страны и за те ужасные преступления, которые совершил Третий рейх, поскольку сам не хотел бы считаться «плохим итальянцем» и отвечать за деяния пособников Муссолини.
Но вот главным героем избрал ангельски выглядящего 13-летнего подростка (впрочем, кто-то назовёт его типичным белокурым арийцем, лишь из-за своего возраста не успевшим попасть в «гитлерюгенд»), который вынужден любыми способами, нередко противозаконными, помогать в выживании собственной семьи, состоящей из больного престарелого отца, старшей сестры и брата, верно служившего в вермахте до самого конца, а главное - неведомо для себя расплачиваться за грехи почти всей нации. Лента называется «Германия, год нулевой» как будто вопреки хронологии, потому что 1947-й уже нельзя считать таковым. Однако для Росселлини важно отметить, что история поверженной страны начинается с нуля. И эта новая точка отсчёта - своего рода anno domini, как бы исходный год для возникновения иной эпохи.
В данном плане следует воспринимать трагически отчаянные поступки юного Эдмунда как мифологически-библейские, чего он сам, конечно же, не в состоянии осознавать. Но его непроизвольные, стихийные, будто подсознательные акты принесения в жертву своего отца и собственного самопожертвования на алтарь будущей человеческой цивилизации, которая должна непременно родиться на развалинах старого преступного мира, несомненно перекликаются с историей обретения христианства. Тем более что христианские мотивы так или иначе присутствовали в прежних работах Роберто Росселлини, да и потом нередко давали о себе знать. Признаваемое предательством опознание Иисуса в Гефсиманском саду одним из его учеников, который после воскресения Христа покончил с собой, фактически является необходимой составной частью выполнения «божественной миссии» ради прихода нового Мессии. И стиль «высокой трагедии», который неотвратимо ощущается в картине «Германия, год нулевой» даже в проездах камеры и в долгом её слежении за фигурой мальчика на берлинских улицах или в полуразрушенных домах, заставляет отнестись ко всему рассказанному не только экзистенциально, но и вполне теологически. Это как «Эдмунд, агнец Божий», поскольку дальше у Росселлини последует «Франциск, менестрель Божий».